Опыт неславянской этимологизацииИ, действительно, это было очень своевременно, поскольку о влияниях такого рода в последнее время любят писать, и вопрос этот нуждается в критической оценке. В этом отношении особенно повезло славному городу Киеву, в котором, кстати, проходил IX Международный съезд славистов. Тогда торжественно отмечалось 1500-летие Киева. Время тысячу пятьсот лет назад — это уже, собственно говоря, ираславянская эпоха, а значит, наша тема, и поэтому наши замечания на этот счет будут вполне уместны, тем более, что «тема Киева», его древних названий в плане общекультурного процесса градообразования у славян уже звучала у нас в начальных главах книги. Там подтверждалась — в согласии с предшествующими славистическими исследованиями — убедительная этимология названия Za|i(3aTdg у Константина Багрянородного (середина X в.) как славянского названия *Sc>vodb, собственно ‘стечение вод’. Это толкование имеет надежную опору в местной микротопонимии бесспорно славянского происхождения. Аналогичных оснований лишена новая попытка прочесть упомянутое Za|i(3aTdg как ‘суббота, субботний’, древнееврейское название праздничного, отдохновенного дня недели, причем сближение это подкрепляется ссылками на еврейско-хазарские влияния [20]. Таким образом, предлагается видеть в этом названии Киева след религиозного иудаистского влияния, и, больше того, тот же характер влияния предполагается в нескольких названиях рек Киевского региона — Субот, Субодъ, Субодъ, Соботъ, Соботь, Суботъ и близкие, которые якобы первоначально значили ‘субботние реки, не текущие в субботу’. Правда, мы имели бы в таком случае дело с чем-то из ряда вон выходящим. Речь идет даже не о том, что подобное религиозное влияние в гидронимии вызывает сомнения. Для появления иноязычной гидронимии необходима предпосылка в виде наличия соответствующего этнического пласта населения в продолжении достаточно долгого времени (ср. например тюркоязычные гидронимы Юга Украины); иначе само отложение в гидронимии оказывается под вопросом. Понятно, что для заметного участия в формировании местной гидронимии далеко не достаточен действительный факт существования в Киеве X в. еврейской городской общины (см. об этом ниже). Другой, тоже недавний, опыт неславянской этимологизации коснулся наиболее известного названия этого города — Киев.

Модель древних германо-балто-славянских языковых отношенийНаходятся в основном на юг от Карпат). Известные диалектные индоевропейские прототипы названий серебра распределяются в остальном на южные (*argnto-, *arguro-) и восточные {*sibrap-l*subrap — < индоар., см. выше). Оба древних диалектных прототипа обнаруживают исходное для термина "серебро" значение 'светлый, белый'. В заключение экскурса о серебре представляется полезным в методологическом отношении напомнить произведенное в моей работе [51, с. 97-98] сопоставление исторической и лингвистической моделей решения проблемы "серебро у славян". Из них первая (историческая) более близка к горизонту собственно письменной истории; излишне опирается на фактор римской торговли, европейского ювелирного и монетного дела и в итоге не может решить загадку происхождения славянского названия и реалии серебра, ключ к которой лежит не на европейском Западе, а на Востоке (и в гораздо большей древности), что давно предполагала вторая (лингвистическая) модель проблемы "серебро у славян", хотя до недавнего времени не удавалось конкретизировать этот восточный источник, о котором — у нас, выше. Встречающиеся иногда высказывания о картвельском (грузинском) происхождении славянского, балтийского и германского названия серебра совершенно невразумительны.

* К сожалению, та модель древних германо-балто-славянских языковых отношений, которую предложил польско-американский лингвист 3. Голомб, локализующий эти и.-е. диалекты «в бассейне Верхнего Днепра и Верхнего Дона до реки Оки на севере» около 3000 г. до н.э., кроме других возможных возражений, не выдерживает как раз тестирования «аргументом железа», поскольку согласно Голомбу предки германцев, балтов и славян («предгерманцы», «предбалты» и «предславьне»), взаимно контактировавшие около этого времени, вскоре начинают мигрировать на Запад: сначала — германцы, за ними — балты и затем славяне, причем не позднее II тыс. до н.э. близкие контакты «предбалтов» и «предславян» окончательно прекращаются (Gofqb Z. Etnogeneza Slowian w swietle je.zykoznawstwa // Studia nad etnogeneza. Slowian i kultura. Europy wczesnosrednio-wiecznej / Pod red. G. Labudy i S. Tabaczyriskiego. Wroclaw etc., 1987. T. l.S. 73).< А между тем очевидно, что у балтов и славян общим оказывается именно название такого "позднего" металла, как железо, что реально означает лишь эпоху после 1000 г. до н.э. как terminus post quem соответствующего культурно-языкового переживания и, наверное, для множества других балто-славянских ареальных схождений.

История славянских и балканских названий металловЕсли бы в истории балто-славянских контактов все обстояло так, как себе это представлял Голомб, то мы имели бы скорее всего общее балто-славянское название такого металла, как медь (III-II тыс. до н.э.!). Но в действительности, как известно, все как раз наоборот. Вообще, разумеется, названия металлов — это культурные слова, которые вполне могут служить предметом заимствования, как и сама реалия — металл. Однако подобную возможность нет оснований чрезмерно обобщать, так как это может увести на неверный путь. Ясно, что терминология металлов обладает первостепенным значением при решении не только лингвистических, но и этнолингвистических вопросов. Не случайно, возможно, славянское название железа оказывается общим или близким с соответствующим балтийским названием металла (ср. у нас ранее о потенциальной датирующей способности этого названия в вопросе балто-славянских отношений*), а название меди (слав. *medb) совершенно различно у балтов и славян, как бы сигнализируя большие различия в языковых переживаниях между теми и другими в соответствующую более древнюю эпоху — эпоху бронзы, при всей, впрочем, недостаточной ясно-. сти этимологии славянского названия меди (к диалектн. праслав.

В книге Вяч.Вс. Иванова «История славянских и балканских названий металлов» читаем: «Балт. *ghelgh — (лит. gelezls ‘железо’, ди-ал. жем. gelzis, латыш, dzelzs ‘железо’, прус, gelso), как и слав. ghelgh-, русск. железо и т.п., закономерно соответствует греч. khlk — > xa^k-, что позволяет возвести данное общее заимствование к исключительно раннему времени, когда соответствующие «восточные» индоевропейские диалекты представляли единое целое. В свете приведенных данных возможной датой заимствования представляется III тыс. до н.э.» [48, с. 99]. Итак, предлагается гипотеза о заимствовании славянского названия железа из слова хаттского (малоазий-ского неиндоевропейского) языка hapalki или hawalki (с вероятным чтением xaflki) ‘железо’, откуда таким путем объясняется название меди — греч. хосХкбд, микен. греч. ка-ко [48, с. 95, 98]. Автор подробно говорит о структуре хатт. hawalki, а также о структурно близких древних словах этого языка, но практически не останавливается на лингвистической характеристике интересующих нас славянских и балтийских слов.

Тюркские племена

11 августа, 2009

Тюркские племена

Автор, по-видимому, счел, что общее правдоподобие появления на Украине за последние примерно полторы тысячи лет тюркских названий дает право Ky-jevu производить от тюркского племенного названия Кип, что будто бы подкрепляется такими иноязычными именами Киева, как др.-исл. Kcenugardr и нем. (стар.) Chungard [21]. Между прочим, одной справки в специальной литературе хватило бы для того, чтобы понять, что, например, скандинавское Kcenu-gardr — не что иное, как передача вполне славянского *Kyjanb (- род. мн.) gordb то есть ‘город киян (= людей Кия)’ [22]. В украинском до сих пор существует древнерусская форма кияни мн., обозначающая киевлян, но исторически продолжающая именно это более древнее значение (и обозначение) ‘люди Кия’. Так что отменить старое толкование Киев < Кий не так просто, и для этого мало общих (и справедливых) деклараций о нереальности этнической чистоты славянства. Только упорство новых атак на славянскую этимологию имени Киев побуждает меня попутно останавливаться на таких известных фактах средневековой общеевропейской графики, как передача звука Ц] графемой g, что не дает ни малейшего основания видеть в написаниях Cygow, Kygiouia что-либо еще, кроме всего лишь неловкой записи все тех же живых славянских форм — Киев, Kijdw (с отдельными моментами книжной латинизации — исход на — id). Ни о какой связи с тюрк, киуи 'лебедь' [21] серьезно думать, разумеется, при этом нельзя, как нельзя обогащать — на том же уровне — науку о славянском этногенезе, вовлекая в общий поток своих рассуждений о Киеве и тюрок, и …древних венгров.

Сначала мне этот экскурс в новые этимологии названия Киева казался излишне детальным отвлечением, хотя никогда не лишне вскрывать ошибки, даже мелкие, особенно в этимологии. Но появление некоторых открытий в 80-е годы неожиданным образом внесло дополнительное оживление и в эту проблематику. Специально я занимаюсь этимологическим вопросом «откуду есть пошел Киев» в другом месте, здесь же изложу свои результаты кратко, чтобы они по возможности не выпадали из определяющих для меня рамок пра-славянской проблематики, куда, как я все больше убеждаюсь, принадлежит и Киев со своим названием, хотя в последнее время — и с высоких научных трибун в том числе — охотно преподносится нечто другое*. Лично я мог бы ограничиться утверждением, что с названием Киева и его исконнославянским языковым статусом все более или менее в порядке (уже затронутая выше архаичная форма названия жителей — кияне (укр.

С одной стороны — очевидное, заметное и для археологов накопление разнородного материала, приурочиваемого к исходной языковой стадии, побуждающее некоторых задать вопрос «Праязык ли это?»; с другой стороны — продолжающаяся апелляция части лингвистов к «условно унифицированному праязыку», постулирование «исходного единства» этого языка, которое способно лишь усугубить идеально понятые характеристики реконструируемого праязыка и тем самым — лишь затруднить его понимание, состоящее, между прочим, и в продуктивном соотнесении множащихся в ходе исследований потенциальных древних диалектизмов с искомым праязыком. Накопление фактической базы неизбежно влечет за собой потребность в теоретическом переосмыслении. Концепция самого праязыка как продукта развития вменяет идею нивелировки изначальной сложности; считать, что в этом случае «реконструкция теряет смысл», значило бы лишь неоправданно ограничивать возможности реконструкции, у которой в новых условиях возникают новые задачи и новые потенции. Кажется, что новый обмен мнений по индоевропейской проблеме не случайно акцентировал и эту конфронтацию сложного праязыка и более традиционных убеждений в духе «de l’unite a la pluralite» («слияния допустить невозможно», иначе «невозможно верифицировать» т.п.).

Выступивший на упомянутой конференции по индоевропейской проблеме О.С. Широков поддержал отстаиваемые мной положения о важности и жизненности конвергенции в истории и развитии языков, сославшись при этом на пример южнославянской группы языков, которые достоверно не представляли исходного единства, но лишь вторично, в ходе консолидации, развили ряд «общеюжнославянских» особенностей. Продолжая размышлять над предметом, я вновь вспомнил Югославию, эту страну типологически интереснейших языковых судеб, и подумал, что пример с южнославянской языковой группой можно в этом смысле сузить и заострить, как то предполагает настоящая серьезная дискуссия. Уж если и сегодня находятся лингвисты, которые полагают, что «без генеалогического древа нам не обойтись», я бы предложил им, вместо ответа, югославский тест, иными словами, попросил бы их — целиком в духе их убеждений — возвести ныне существующие сербохорватские диалекты прямо к прасербохорватскому языковому единству.

Толкование слав

11 августа, 2009

Толкование слав

Впрочем, хаттская словообразовательная характеристика для нас тоже по-своему поучительна. Так, оказывается, что слово hawalki ‘железо’ — это образование с префиксом ha-. Далее, интересно узнать, что груз, rkina ‘железо’ и арм. evkat то же, которые, по-видимому, действительно заимствованы на Южном Кавказе из малоазийского хаттского языка, не имеют отражений этого префикса вообще. Напомню, что и в слове барс, которое Вяч.Вс. Иванов правдоподобно объясняет как восходящее к хаттскому ha-praSSun, начальное ha — тоже не передается при заимствовании. После этого мы можем усомниться в том, что хаХкбд является «греческой передачей хатти xaflk» [48, с. 98]. Если верно, что индоевропейцы были носителями металлургии бронзы и бронза была единственным металлом древних индоевропейцев [48, с. 32], то маловероятно постулировать неиндоевропейское заимствованное происхождение названия железа для времени, по сути предшествующего даже бронзовому веку, каким было III тысячелетие до н.э. В эпоху, когда не было еще хозяйственного использования металлов вообще, не было необходимости в заимствовании названия железа, с добычей и применением которого познакомились едва только в I тыс. до н.э. Этот контраргумент действителен и против Мейе и его последователей, которые видели в слове *ze!ezo неиндоевропейское либо восточное заимствование.

Таким образом, толкование слав. *ze!ezo из хатт. hapalki можно оправдать лишь верой в примат древней ближневосточной культуры (в частности, металлургии), но эти мотивы не могут нам заменить лингвистической аргументации. Названная этимология не выдерживает проверки известными лингвистическими фактами, как впрочем, и данными местной (европейской) культурной ситуации. Слав. *ielezo и балт. *gel(e)z — элементарно не соответствуют фонетически хатт. hapalki/hawalki и не могут быть получены из него путем заимствования, ср. звонкое согласное начало в и.-е. диал. *ghel(e)gh-y лежащем в основе славянского и балтийского слов, при начальном [ха] в упомянутом малоазийском термине, не говоря уже о том, что, как выяснилось по вероятным параллелям заимствований из хеттского, префиксальное ha — при достоверных заимствованиях в другие языки не сохраняется. Но имеются и другие веские возражения. Самым слабым местом этимологии, объясняющих слав. *ielezo, русск. железо как культурное заимствование из другого языка, является то, что авторы таких этимологии всякий раз забывают нам сказать, как же они в таком случае объясняют слово железа.

Кияни

11 августа, 2009

КияниКияни- как бы на уровне описания документирует производство от личного имени Кий, обнаруживая ценную в этом смысле для нас «позицию нейтрализации» противопоставления форм Киев и Кий), и остается пожелать, чтобы остальные проблемы древнейшего праславянского и в целом — славянства были бы ясны в такой же степени. Но …Так, в своем публичном докладе Отделению литературы и языка АН СССР (январь 1989 г.) В.Н. Топоров некритично целиком воспринял и пропагандировал хазарскую версию О. Прицака, совершенно не учитывающую славистических реальностей, как это будет показано ниже. Так сказать, еще одно проявление нынешнего эпигонства на всех эшелонах… Семитолог Н. Голб и алтаист О. Прицак издали и всесторонне прокомментировали важный письменный памятник — написанное около 930 г. на древнееврейском языке рекомендательное письмо еврейской общины Киева [23]. Письмо, характеризуемое как важный документ хазарской эпохи, замечательно содержащимся в нем древнейшим упоминанием Киева, а именно — qahal $el qiyydh ‘община Киева’ (имеется в виду еврейская община). Историко-лингвисти-ческие данные этого письма имеют безусловно выдающееся значение.

Прежде всего надо отметить, что древнееврейская форма 1-ой половины X в. практически тождественна нашей нынешней, иными словами, она отражает славянское состояние уже после перехода кй — > ку — и даже — после ку — > ki-. Принципиальную важность этого можно во всей полноте осмыслить, лишь оценив тот факт, что примерно современное данному древнееврейскому письму арабское свидетельство Аль-Истахри Кйуа&а и тем более — позднейшее (XI в.) латинское свидетельство Титмара Мерзебургского — Cuiewa — это не более как субституции и притом — приблизительные. Их исключительное якобы значение для этимологии названия Киева после публикации еврейско-хазарского письма X в. резко падает; во всяком случае отныне эти явно вторичные формы — записи на — и — уже не могут с прежней свободой привлекаться для подтверждения якобы родства с польск. kujawa и т.п. и одновременно — для отвода этимологии Kyjevb < Kyjb, и наоборот — эта последняя усиливается. Курьезно при этом, правда, что издатели, скорее, игнорируют эти показания формы qiyyob и оперируют (О. Прицак) реконструкцией *Kuydwa, считая ее иранской, производной от хорезмийского имени Кйуа, действительно упоминаемым у Аль-Масуди (точнее — Ahmad ben Кйуа, вазир хазарских войск примерно того же времени). Так, и исходное имя, и даже суф.

Послеледниковое заселение районовСпециалисты свидетельствуют, что это затея не только трудная, но и практически невозможная и ее сводили бы на нет многократные вторичные слияния и влияния прежде самостоятельных древних диалектов, чему причиной — характерные особенно для сербохорватской языковой территории в средние века переселенческие движения (мета-настичка кретан>а), которые приводили и к таким серьезным результатам, как приращение сербохорватского за счет части словенского языка (проблема кайкавских хорватов; об этом и о других подобных явлениях см. сейчас в компактной и легкообозримой форме: П. ИвиЬ. Српски народ и н>егов je3HK2. Београд, 1986).

Заслуживает, далее, внимания обозначившаяся склонность ряда исследователей говорить скорее о торговле, обмене, распространении моды на те или иные произведения культуры, чем о смене населения, миграциях во всяком случае — при неолите и в эпоху бронзы [8, р. 63; 4, р. 16; 9, S. 41]. Дальние пути древности представляются прежде всего торговыми путями, по которым могли следовать и смешанные торгово-военные экспедиции [10, с. 50]. Естественно было бы вследствие этого не преувеличивать масштабы древних завоеваний, вообще — этнических передвижений, ср. упоминавшийся нами выше тезис о древнем «иммобилизме», к которому пришел английский археолог. Для подлинных этнических передвижений, наверное, требовался этнический взрыв вроде того, о котором говорят для эпохи железа [2, р. 4], раньше же имели место скорее малолюдные инфильтрации (так, к инфильтрации первоначально малочисленных этнических групп сводят сейчас, например, индоевропеиза-цию Малой Азии).

Как свидетельствуют соответствующие исследования, древний климат благоприятствовал раннему освоению индоевропейцами Севера Европы, за который упорно цеплялись некоторые исследователи предыдущих поколений: появление человека на южнобалтийском побережье Польши датируется методами палеоботаники около 5500 лет назад, т.е. серединой IV тыс. до н.э. [11]. Имеются сведения, что послеледниковое заселение районов на север от Судет и Карпат началось лишь с 4000 г. до н.э. [12, с. 60], причем, надо полагать, это была terra nova как для индоевропейцев, так и для неиндоевропейцев, если существование последних здесь вообще реально. Области более древнего заселения лежали южнее, в Центральной Европе. С середины V тыс. до н.э. засвидетельствована добыча золота в Трансильвании [13, р. 6], производившаяся, по-видимому, индоевропейцами, точнее, их частью, что косвенно говорит об их раздельных племенах с раннего времени.

Аспект этногенеза

8 августа, 2009

Аспект этногенеза

Археолог Е.Н. Черных, выдвинувший несколько сложное понятие Циркумпонтийской металлургической провинции IV—II тыс. до н.э., относит к западному флангу этого региона, населявшегося предположительно индоевропейцами, и золотоносную Трансильванию. Так, к этим золотодобывающим центрам были, видимо, близки германцы времен своей эт-ногенетической консолидации, отнюдь не синонимичной и не синхронной появлению «типичных» (пра)германских формально-фонетических особенностей конца I тыс. до н.э. (см. также ниже), ср. общегерманский характер названия золота — *gufya — (гот. gulp, нем. Gold, англ. gold). Очень близко и праславянское название — *zolto (ст.-слав. злато, русск. золото, есть во всех славянских языках). Древняя изоглосса ‘золота’ захватывает, далее, лишь частично балтийский (лтш. zelts, общебалтийского названия золота нет), возможно, также фракийский. Исконноиндоевропейская этимология этого названия металла по желтому цвету прозрачна до деталей (сюда, кстати, примыкают некоторые другие родственные, но образованные с другим суффиксом, например, индоиранское название золота *zharanya — < и.-е. диал. *ghel-en-io-< при *ghel-t-o-/*ghl-t-o — в других упомянутых выше индоевропейских диалектах). Эта лексика не заимствована из языка другой цивилизации, но создана самими индоевропейцами, которые добывали золото в Среднем Подунавье и Трансильвании.

Как интерпретируется пространственный аспект этногенеза, так называемый топогенез? Вероятно, и здесь должен тщательно разрабатываться типологический подход. Имеющие место в исследованиях апелляции к маленькой латинской прародине, Лациуму [14, с. 108, сн. 8], заметно ослабляются тем, что в Италии индоевропейские диалекты оказались в чужих, средиземноморских, отчасти навеянных ближневосточными культурными влияниями (наличие их в Этрурии известно) условиях, в которых пришлые индоевропейцы-италики развивались и дальше, — в условиях города-государства. Думается, что более перспективна лингвистическая концепция пространственного индоевропейского диалектного континуума, кстати, лучше согласующаяся с изложенными выше представлениями о взаимодействии дивергенции и (особенно на ранних стадиях развития) конвергенции. Положение о сходстве индоевропейской цивилизации и древневосточных цивилизаций [15, т. И, с. 884-885] вызывает различные ответные соображения и прямые сомнения.

Переднеазиатские культурные влиянияАрхеология и лексика свидетельствуют о наличии у индоевропейцев земляночных и малых срубных наземных жилищ, а также об отсутствии храмов, что существенно отличается от ближневосточной модели с ее храмами и храмовыми городами-государствами. Как и следовало ожидать, четкие элементы ближневосточного устройства находим только у тех индоевропейских и неиндоевропейских обществ, которые оказались далее других углублены в Восточное Средиземноморье, как микенское и минойское бюрократические общества с их централизацией вокруг дворца и храма [16] и этруски с их городами-государствами и другими культурными особенностями, идущими из Малой Азии [17]. Нетрудно заметить уже из предыдущего, правда, крайне сжатого изложения, что мы придерживаемся дунайско-севернобалкан-ской концепции индоевропейского протоэтнического ареала, которая уже давно имеет своих сторонников в нашей и зарубежной литературе [6, с. 11; 12, с. 58-59; 18, с. 19; 19, с. 12]. Между прочим, переднеазиатские культурные влияния на индоевропейский могут находить удовлетворительное объяснение при локализации индоевропейского очага в севернобалканских и придунайских районах через природный мост между Европой и Малой Азией [6, с. 12]. Два слова о методе. Современная индоевропеистика имеет возможность опереться на интегрированный сравнительный метод, Не будучи сторонником концепции изоморфизма разных уровней языка, автор этих строк, тем не менее, придает большое значение тому, что можно назвать синхронизацией реконструкции различных уровней. Применительно к индоевропейскому праязыку нерешенность этой проблемы как традиционной, так и новой индоевропеистикой стала особенно очевидной именно после выхода известной фундаментальной двухтомной монографии Гамкрелизде-Иванова в 1984 г. Известная несинхронность реконструкции при этом наблюдается в том, что, например, реконструкцию индоевропейского консонантизма названные исследователи доводят до критически предельного архаического уровня («глоттальная» стадия), тогда как реконструкция структуры индоевропейского корня у них в основном останавливается на типологически более поздней — классической («трехбуквенной») стадии.